23 KiB
Лабораторная 7. Безопасность мессенджера: TLS, mTLS и OpenBao
Сценарий обучающего видео, ориентировочно 12–15 минут. Автор: Костылев Артём, БПИ2303. Основа — фактический REPORT.md и результаты проверок. Цель — объяснить решение и ответить на все четыре вопроса защиты. Курсивом выделены подсказки для демонстрации; остальные абзацы можно читать как текст озвучки.
1. Что защищаем
На экране: схема клиент → LB → две API; рядом PostgreSQL, Valkey, S3, RabbitMQ, worker и OpenTelemetry.
В предыдущих работах мы сделали мессенджер, который хранит сообщения, распределяет запросы между репликами, обрабатывает вложения через очередь и собирает метрики, логи и трассировки. В седьмой лабораторной сохраняем эти возможности и защищаем границы между компонентами.
У такого приложения несколько разных угроз. Посторонний пользователь может пытаться прочитать чужое вложение. Соседний контейнер — обратиться к API напрямую, минуя балансировщик. А если атакующий получил права worker, он может попробовать добраться до паролей пользователей, чужих секретов или административных операций.
Поэтому недостаточно просто включить HTTPS на внешнем адресе. Нужно разобрать каждую связь: кто подключается, кому он доверяет, как подтверждает свою личность и какие действия ему разрешены. Эти ответы собраны в матрице доверия.
На практике клиент обращается к HTTPS на localhost, порт 18443. Балансировщик общается с API по mTLS. PostgreSQL использует собственный TLS, а для части остальных компонентов работают TLS-прокси. Незашифрованный участок разрешён только на loopback внутри одного контейнерного network namespace. Другой контейнер до такого порта добраться не может — мы проверили это отдельными сетевыми запросами.
2. Шифрование, идентичность и разрешение — три разных проверки
На экране: вопрос защиты №1 и три подписи: «шифрование», «кто подключился», «что разрешено».
Первый вопрос: какая часть mTLS отвечает за шифрование, какая — за идентичность, а где находится разрешение на действие?
Шифрование обеспечивает TLS-протокол. После согласования ключей данные передаются так, чтобы сетевой наблюдатель не мог прочитать содержимое или незаметно его изменить.
Идентичность сервера проверяется по сертификату. Клиент проверяет доверенный центр сертификации, срок действия и имя сервера в SAN. Например, подключаясь к PostgreSQL, приложение должно получить сертификат именно для postgres. Просто сертификата от знакомого CA недостаточно, если имя сервера другое.
При взаимном TLS сертификат предъявляет ещё и клиент. Сервер проверяет его подлинность. Но следующий шаг — авторизация: имеет ли эта подтверждённая личность право обращаться к конкретному сервису?
В нашем стенде HAProxy проверяет разрешённую роль клиента из удостоверенного CN. Дальше действуют прикладные права. PostgreSQL проверяет роль и права на таблицы. S3 — подпись запроса и policy на префиксы объектов. RabbitMQ — права producer или consumer. OpenBao — policy на путь секрета.
Вот пример результата. Worker смог читать задания, но получил отказ при чтении users и sessions. Он смог записать вариант изображения в разрешённую область S3, но попытка записи в чужой префикс вернула 403. Соединение при этом было защищено. Отказ произошёл на уровне прав на действие.
Это отвечает на первый вопрос: TLS защищает канал, сертификаты подтверждают стороны, а allowlist и прикладные ACL определяют разрешённые действия.
3. Почему любой сертификат нашего CA не превращает клиента в балансировщик
На экране: вопрос №2; результаты mtls:api и api-replica из trust-audit-final.json.
Второй вопрос: почему доверенный CA ещё не означает, что любой его клиент может быть LB?
Центр сертификации подтверждает, что сертификат выдан определённой личности. Он не говорит: «этому клиенту разрешено всё».
Представим паспорта сотрудников. Подлинный паспорт подтверждает личность, но сам по себе не даёт доступ в серверную. Для серверной нужен отдельный список допущенных людей. Аналогично API должен проверить не только подпись сертификата, но и роль клиента.
В нашем API разрешены роль lb и оператор для диагностики. Worker не становится балансировщиком только потому, что его сертификат подписан тем же CA. Мы специально создали outsider — сертификат от нашего доверенного CA с другой ролью.
Для обеих API-реплик проверили четыре случая: правильный сертификат LB, отсутствие сертификата, сертификат чужого CA и outsider от нашего CA. Разрешённый клиент получил доступ, три остальных случая были отклонены. Отдельно проверили неправильное имя сервера.
То же правило применили к брокеру и Collector. В сумме внутренний аудит содержит 103 успешные проверки: это и допустимые подключения, и ожидаемые отказы. Здесь «успешная проверка отказа» означает, что запрещённая операция действительно не прошла.
4. Где находится первый секрет для OpenBao
На экране: вопрос №3; схема «оператор → leaf/key сервиса → cert auth → scoped token → свой KV path». Самих ключей и tokens не показывать.
Третий вопрос: где хранится первый секрет для доступа к OpenBao и кто имеет право unseal?
Хранилище секретов не устраняет необходимость первоначального доверия. Сервису всё равно нужно как-то доказать, что он имеет право получить свой секрет.
У нас первым credential является клиентский сертификат сервиса и его приватный ключ. Оператор создаёт локальный CA и выдаёт отдельные сертификаты API, worker, relay и другим ролям. Приватный ключ CA остаётся на хосте оператора, вне Git и вне mounts приложений. Сам сертификат CA — открытые данные: он нужен для проверки подписей.
В API монтируется только ключ и сертификат API. В worker — только материал worker. Эти ключи не запечены в Docker image. Leaf действует 24 часа, поэтому его нужно обслуживать; автоматическое обновление всех сертификатов в этой работе не заявлено.
OpenBao работает не в dev-mode и хранит состояние в постоянном Raft volume. При первом init создаются три unseal shares, порог — две. В нашем учебном варианте они вместе с root token лежат в защищённом operator directory на хосте. В реальной эксплуатации shares стоило бы разделить между независимыми хранителями. Само наличие трёх строк в одном файле ещё не создаёт независимого контроля.
Сервис аутентифицируется своим сертификатом и получает короткоживущий token. Его policy разрешает только чтение собственного пути, например secret/data/worker. В опыте worker успешно прочитал свой путь, а чтение migration secret и попытка изменить policy получили 403.
Итак, первый секрет выдаёт оператор. Root token и unseal shares нужны оператору, а не приложению. Сертификат сервиса — ограниченный по сроку bootstrap credential, а не вечный общий пароль ко всем секретам.
5. Что происходит при expiry, sealed OpenBao и рестарте API
На экране: вопрос №4; lifecycle.json и шкала времени: seal → 56,955 секунды → остановка обслуживания → unseal → 12,595 секунды → восстановление.
Четвёртый вопрос: что происходит при истечении credentials, остановке OpenBao и рестарте API?
Наш supervisor повторно аутентифицируется каждые десять секунд. Выданный token действует шестьдесят секунд. Пока последняя авторизация действительна, уже работающий процесс может продолжать обслуживать запросы. Если OpenBao недоступен или sealed, бесконечно продлевать этот допуск нельзя. После истечения срока supervisor завершает приложение, с ограниченным временем на корректную остановку.
В эксперименте мы запечатали OpenBao. API прекратил обслуживание через 56,955 секунды. Затем перезапустили OpenBao и проверили, что он остался sealed. Автоматического получения всех shares из контейнера не было.
После явного операторского unseal обслуживание восстановилось за 12,595 секунды. Уже выданная пользовательская сессия продолжила работать, а созданное сообщение сохранилось. Это показывает, что данные и сессии не жили только в памяти API.
Если перезапустить API при работающем OpenBao, он заново получает scoped конфигурацию. Если перезапустить его при sealed OpenBao, он не должен обходить хранилище и запускаться с постоянным запасным секретом. В реализации такой fallback отсутствует.
Здесь важно различать два срока. TTL OpenBao token ограничивает доступ к хранилищу и работу нашего supervisor. Сам пароль БД хранится в static KV и не становится недействительным автоматически через шестьдесят секунд. Злоумышленник, уже укравший пароль, может не выполнять правила supervisor. Поэтому для настоящего отзыва мы дополнительно меняем пароль, закрываем соединения и отзываем сертификат. Это проверяется в исследовательском треке.
6. Как ограничиваем дорогую проверку паролей
На экране: Argon2id — 19 MiB, t=2, p=1; таблица kdf-budget.json.
Для паролей используется Argon2id. В хеше сохраняются salt и параметры. Если после успешного входа обнаружены старые параметры, приложение пересчитывает hash. Обновление условное: оно не должно перезаписать результат конкурирующего изменения пароля.
Но хороший password hash намеренно дорогой. Значит, поток неверных паролей способен расходовать CPU. Мы измерили эту стоимость: в отдельном контейнере с одним CPU медиана одиночной проверки составила около 10,3 миллисекунды, p95 — 11,7 миллисекунды. При четырёх параллельных проверках p95 вырос примерно до 94,7 миллисекунды. Эти цифры относятся к нашему стенду, а не ко всем компьютерам.
Перед Argon2 действует общий для реплик бюджет: двадцать попыток за десятисекундное окно. Решение принимается атомарно в PostgreSQL. Если бы каждая API считала попытки только в своей памяти, добавление реплики увеличивало бы общий лимит. Здесь обе реплики используют одну запись бюджета.
Проверка отправила тридцать одновременных неверных входов. Двадцать получили 401 после проверки credentials, десять — 429 с Retry-After до дорогого KDF. Запросы обслуживались обеими репликами.
У решения есть цена: глобальный лимит может задержать и нормальных пользователей. На границе фиксированных окон возможны два близких burst. Мы фиксируем эти ограничения, а не объявляем лабораторный limiter универсальной защитой от любого DoS.
7. Исследование: у атакующего права worker
На экране: таблица broad operator / worker, затем три строки worker-compromise.json.
Для оценки пять выбран трек «Компрометация worker». Гипотеза: отдельные права уменьшают область ущерба, а полный отзыв и восстановление позволяют обработать сохранённые задания.
Сначала сравнили реальные права. Оператор смог прочитать users, выполнить DDL в откатываемой транзакции, записать объект в private prefix и создать тестовую очередь. Worker эти операции выполнить не смог. При этом его рабочие действия — чтение задания и работа с разрешёнными изображениями — остались доступны.
Затем провели три повтора. Отозвали cert-auth worker и дождались остановки. Пока worker не обрабатывал очередь, API принял три вложения. Мы проверили, что они остались queued.
После этого выдали новый сертификат, внесли serial старого в CRL, изменили DB-пароль и завершили прежние PostgreSQL sessions. Перезапуск TLS gateways закрыл уже установленные соединения: иначе смена правил могла бы повлиять только на новые подключения, а старые продолжили бы работать.
Worker восстановили без пересборки image. Проверили новые подключения со старым сертификатом к брокеру, S3, Collector и OpenBao, а также со старым паролем к БД. Во всех трёх повторах старый доступ был отклонён.
В итоговой серии остановка заняла 60,285, 56,717 и 56,953 секунды. Восстановление — 12,923, 20,992 и 12,906 секунды. Более медленный второй повтор мы оставили в результатах.
Все девять вложений стали ready. SHA256 скачанных originals совпали с отправленными файлами. Для каждого attachment в БД проверены одна job, три variants и published_version, равная единице. Это подтверждает сохранность принятых задач и единичную публикацию состояния. Это не означает, что в системе at-least-once вычисление никогда не может выполниться повторно.
И ещё граница вывода: мы не просили злонамеренный worker удалить разрешённые ему данные. Он всё ещё может портить свои jobs, originals и variants или подтверждать полученные задания. Least privilege ограничивает последствия захвата, но не делает доступные worker данные неуязвимыми.
8. Что в итоге доказано
На экране: 997 tests; 103 TLS/ACL checks; clean-clone; ссылки на evidence. Затем короткая строка с ограничениями.
Полный набор собственных тестов завершился: 997 passed, два skipped. Девятнадцать stack tests отделены от обычного запуска; реальные HTTPS, persistence и failover сценарии выполнялись явно.
При последовательной остановке каждой из двух API-реплик удалось выполнить по тридцать записей без неуспешных попыток. Сессия, уже подтверждённое сообщение и вложение сохранились. Метрики, логи и traces продолжили поступать через защищённые связи.
Мы также просканировали зависимости и runtime image. Доступные исправления применены, но нулевого количества CVE нет. Остались package findings, включая один critical в неиспользуемом FastCGI-пути HAProxy; применимость и остаточный риск разобраны в отчёте. Это учебный стенд на localhost, а не готовое разрешение выставить сервис в Интернет.
Главный результат работы — проверяемые границы доверия. Мы знаем, какой сертификат принимается, какие операции доступны worker, как действует отзыв и что происходит, когда OpenBao перестаёт выдавать доступ. Каждый из этих ответов связан с конкретным опытом и сохранённым результатом.
Карта вопросов защиты
| Вопрос задания | Раздел сценария | Доказательство |
|---|---|---|
| Шифрование, идентичность и разрешение в mTLS | 2 | trust-audit-final.json: transport + DB/S3/queue ACL |
| Почему любой доверенный CA client не является LB | 3 | outsider, no-cert, foreign-CA проверки каждого API IP |
| Первый секрет OpenBao и право unseal | 4 | PKI bootstrap, scoped policies, operator directory, restart sealed |
| Expiry, остановка OpenBao и restart API | 5 | lifecycle.json + worker-compromise.json |
Не показывать содержимое secrets/, init.json, root token, unseal shares, private keys или Authorization headers. Для демонстрации использовать конфиги без значений секретов и агрегированные JSON evidence.